Другая черта…

Другая черта-умелое использование в личных целях обще­ственной морали,
извлечение выгоды из господствующих в обще­стве взглядов, стремлений,
законов — претерпевает у параноика, стоящего у власти, своеобразную
трансформацию. В подобной си­туации параноик сам в значительной мере
способен влиять на мораль общества, во главе которого он стоит.
Извлечение выгоды из морали в таком случае обращается на путь оправдания твори­мых беззаконий, в первую очередь репрессий, перед лицом истории.


Эта жажда оправдаться перед историей обусловливает, по-видимо­му,
чрезвычайное развитие ханжества.
Царю Ивану было присуще страстное желание примирить свои бесчеловечные
жестокости с религиозной моралью своего време­ни. Всем своим лютостям
он всегда пытался придать видимость законной формы. Свои репрессии он
объяснял правосудием, про­возглашая, что тот, кто злоумышляет против
него — помазанника Божия, тот — враг всего православного царства, а,
следовательно, и самого бога. Он умело внушал своему окружению, что
его руками вершится божья воля, что он ниспослан богом для борьбы с
врага­ми отчества. Он неоднократно ханжески жаловался на тяжесть
выпавшей на него исторической миссии. Он проявлял лицемер­ную заботу
о душах казненных и замученных им людей, рассылая по церквам и
монастырям множество поминальных списков и щедрые подачки на
поминовение умерших.
Фанатичная религиозность Ивана имеет свои паранойяльные корни — ведь
он считал себя наместником бога на земле. Но хан­жество сквозило и в
его религиозности. Отобрав из числа оприч: нины самых отчаянных и
жестоких и поселившись с ними в Алек­сандровской слободе, Иван создал
там дикую пародию монастыря. Опричников он обрядил в черные
монашеские одеяния, под кото­рыми они продолжали носить раззолоченные
и общитые соболя­ми кафтаны. Сам Иван провозгласил себя игуменом.
Днем он каз­нил или присутствовал на пытках в застенках, а по ночам
молился со всей своей братией, лазил на колокольню звонить к заутрене,
в церкви читал и пел на клиросе, а земные поклоны клал столь усер­дно,
что кровоподтеки не сходили у него со лба. Во время трапезы, когда вся
Опричнина обжиралась и опивалась вином, царь за ана­лоем читал
назидательные поучения святых отцов церкви о посте и воздержании.
Ханжество Ивана проявлялось также в приступах его показной скромности.
Последняя, пожалуй, заметнее всего обнаруживалась в истории с «царями
Симеонами». Разделив государство на земщину и опричнину, Иван на
первых порах объявил, что он якобы только опричнину оставляет за
собою, а земщине дает своего «царя». Он посадил на московский трон
пленного казанского царя, крещен­ного татарина Едигера-Симеона, но
затем быстро убрал его и по­садил другого татарина, также окрещенного
Симеоном, и дал ему титул «великого государя всея Руси». И вот все
указы писались от имени этого «царя» Симона, а сам Иван ездил к нему
на поклон как простой боярин, писал этому «царю» челобитные, в
которых униженно называл себя князем московским Иванцем, бьющим
че­лом со своими детишками. Но всю власть в государстве Иван, ко­нечно,
оставил себе. Больше года он наслаждался собственной скром­ностью,
а затем отправил «царя» Симеона в ссылку.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.